ЛИТЕРАТУРА, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ К 150-летию со дня рождения Владимира Короленко Безжалостной прозорливости Владимира Короленко не перестаешь удивляться и через 150 лет со дня его рождения. Хворающий наивным политическим консерватизмом на всех национальных суверенных широтах постсоветский мир зачастую лелеет совсем уж лубоч- ные представления о прошлом. Между прочим, и о воображаемой добольшевистской «России, которую мы потеряли». Все, созданное Владимиром Короленко - и писателем, и гражданином, и просто частным честным человеком, - сегодня, может быть, единственное достоверное и честное свидетельство о той России, подлинной. Вот уж действительно тема: «Короленко как текст». Сплавленные воедино литература и биография. Отлитые из чистого, беспримесного вещества.

Владимир Короленко

Сегодня, когда постсоветские невежды вкупе с постмодерными пижонами развили самый гнусный ревизионизм вотношении оппозиции той «потерянной России», объявив уже и декабристов уголовными преступниками, можно было ожидать, что эта мерзкая новая историография заденет и Короленко. Но - не получилось. Не тот человеческий состав.

Когда-нибудь, наконец, будет замечено, что в штате Вермонт, ставшей резиденцией еще одного великого русского свидетеля, но уже другой эпохи, а именно в пору пребывания там Солженицына, появилась тщательнейшая биографи ческая хроника В. Г. Короленко.

Составитель той «Летописи жизни и творчества Короленко», литературоведразыскатель поистине неистовой дотошности А. В. Храбровицкий фактически запустил ее в самиздат семидесятых. Но между теми двумя свидетелями есть и существенная разница. Короленко поражает удивительным равенством в нем эстетического и того, что художеству, казалось, не принадлежит. То, что выявляет себя, скажем, в публицистике и вообще в общественном поведении.

Даже в частном быту. Не случайно критик Горнфельд, помощник Короленко по его журнальным делам, как-то сказал, что главное сочинение Владимира Галактионовича - «он сам, его жизнь, его существо». А ведь Горнфельд, как никто в русской критике, наблюдал, по его словам, «муки слова», в других писательских руках не совпадающего с реальностью, которую слово это должно было бы означать. У Короленко - совпадало. И самое удивительное, что эта человеческая цельность всегда была обращена в сторону той или иной человеческой нецельности.

Герои писателя - слепой музыкант, беспомощный крестьянин «без языка» среди городской цивилизации, калека без рук, «шляхтич-феномен», полуякут Макар с его предсмертным сном. И бесконечный ряд других, так же искалеченных жизнью детей ее «подземелий». Литература Короленко всех ее жанров и периодов предстает как непрестанная художественная защита человека, как его эстетическая адвокатура. Короленко еще гимназистом мечтал о занятии адвокатурой. Да и впоследствии он прославился именно в этой роли, только уже публицистически оформленной, защищая от кровавых наветов то удмуртских крестьян, то киевского приказчика Менделя Бейлиса. Тот же очерк «Дом №13» о кишиневском погроме стоит целого собрания самых блестящих адвокатских работ.

Разумеется, вся современная Короленко русская литература также была исполнена сострадания к человеку. Особенно народническая, сделавшая то сострадание главной своей специальностью. И, увы, едва ли не постоянно проваливающаяся эстетически, впадавшая подчас в самую грубую фальшь, в фальсификацию действительности. Возможно, именно в той литературе и должно поискать истоки социалистического реализма. С его уже совсем бездарной ложью в качестве главного метода...

Литература Короленко всегда предельно правдива. Содержательно она всегда настолько выверена, что сибирскую прозу писателя поначалу воспринимали как «этнографические очерки». Нет, это не этнография. Но - художественная биография целого народа, увиденная через призму собственной писательской биографии, пропущенная через тончайшие эстетические фильтры. Подобного равновесия художественного и сугубо содержательного никогда не знала массовая народническая литература, эстетически постоянно хромавшая.

Быть может, Короленко - единственный и необыкновенный случай расцвета той ныне полузабытой словесности. В книгах его воссоздан поразительный ландшафт национальной судьбы, по крайней мере, народно-массовой участи того времени. Очень часто участи «без языка», без рук, в зоне государственнополити ческого отчуждения.

Напуганное сталинскими палачами, современное сознание едва ли не механи чески обращается в сторону, от них противоположную. Отворачивается от тогдашнего палачества. От всего того, что Короленко мимоходом назвал «бытовым явлением» (в заметках о смертной казни) и что, по-видимому, положило начало последующему чудовищному «быту» (во всяком случае, молодой, еще не испугавшийся Шолохов, сочинив поразительное по мужеству письмо к Сталину о колхозном, уже окончательном «расказачивании», не случайно сослался в нем на публицистику Короленко).

«История моего современника» в пяти томах. Отчего нашему современнику очень даже нелишне перечитать ту историю? По-замятински говоря, «мы» в своем естественном отвращении к недавнему прошлому как-то неестественно переходим к неразумной идеализации нашего, лингвистически говоря, романовского плюсквамперфекта. Прошлого перед тем прошлым.

Короленко, без какой-либо партийности, без малейших доктринальных суеверий, изобразил то прошлое, все-все умаления и унижения россиянина в нем. «И за что его, бедного, держат в черном теле?!» - писал он в письме к жене в августе 1893-го. Что ж, самые черные «августы» (месяц, который Ахматова считала самым опасным в национальном календаре) еще впереди. И долго будет впереди. Но откуда они? Да оттуда, из мира, который и живописал Короленко. И слово его было обеспечено биографией. В молодости писатель без какого-либо состава «государственного преступления», подлинно «ни за что» провел в тюрьмах и ссылках около десяти лет. Ну так все «мы» - дети тюрьмы, в которой в послевоенное время всерьез считалось, что десять лет тюрьмы - это срок, который дают именно «ни за что»... Ленинский-сталинский-брежневский расцвет исторически предопределен именно декадансом последних Романовых.

Короленко рыбой о сибирский и всероссийский лед бился оттого, что, может быть, как никто из его современников, чувствовал, к чему способны привести, скажем так, изъяны тех царствований. Худое, если его не осмыслить, не остановить, непременно должно преломиться в еще более худое. Первый отклик Короленко на октябрьский переворот - статья в полтавской газете от 1 ноября 1917 года. Статья под названием - «Опять цензура». Короленковский журнал «Русское богатство» царская цензура неутомимо травила. Большевистская же просто закрыла. Мгновенно и навсегда.

О дальнейшей публицистической тяжбе «полтавского адвоката человеков» с новой, еще более беспощадной властью сегодня уже пишут диссертации. Но диссертации ведь не всегда сопутствуют писательской репутации.

Советская система, своеобразно присваивавшая и романовский абсолютизм, и литературное наследие Короленко, немало потрудилась над его безоглядной фальсификацией. Время собирать те разбросанные короленковские камни.

Вадим СКУРАТОВСКИЙ